Для жителей Хабаровска предлагаем готовые к посадке:

Саженцы клёна: зеленокорого, жёлтого, моно, приречного

купить саженцы клёна: зеленокорого, жёлтого, моно, приречного

Саженцы бархата амурского

купить саженцы бархата

Саженцы актинидии коломикта

купить саженцы актинидии

Саженцы маньчжурского ореха

купить саженцы маньчжурского ореха

Саженцы винограда амурского (дикого)

купить саженцы винограда амурского

Саженцы чёрной малины кумберленд

купить саженцы чёрной малины кумберленд

Саженцы родиолы розовой (золотого корня)

купить саженцы родиолы розовой (золотого корня)

Саженцы маакии амурской (акации Маака)

купить саженцы маакии амурской (акации Маака)

Саженцы лимонника

купить саженцы лимонника

Рассказ "Корень жизни" - С.П. Кучеренко. Стр.2

Походив в возбуждении еще — теперь уже торопли­вее, не раздвигая мокрую траву и кусты, — таежник нашел развалившийся маленький лабаз, а возле него — источенный тленом берестяной жбан, солдатский алю­миниевый котелок и длинную костяную палочку для вы­капывания корней. Все это когда-то принадлежало Юле. Из этого котелка им даже приходилось вместе пить чай.

Старик присел на валежину. Его мысли взроились вокруг Юлы и этого табора. Теперь он почти не сомне­вался: плантация где-то рядом, скоро конец его пяти­летним скитаниям. Он хотел сейчас же ринуться в по­иски, но все-таки удержался. Вернулся на табор, высушился, поковырял вчерашнюю застуденелую уху, полежал   в   беспокойных   раздумьях. 

Над лесом вроде бы чуть посветлело, но это было оттого, что в полдень всегда светлеет. С тоской глядя в унылое небо, Лукич искал глазами не то чтобы про­свет голубизны — черная туча все была бы лучше этой безнадежно-удручающей тихой серости. Но не было чер­ного в сером небе, отчего очень серо становилось на душе. Он сдерживал себя, успокаивал: никуда она не уйдет, эта плантация, — да разве можно так просто осилить нетерпение?! 

Лукич вспомнил, что накануне проходил мимо вы­сокого обрывистого утеса. Еще подумал тогда, что это надежный отстой для изюбров. Недалеко отсюда, с пол­километра. Повертев бородой, вздернутой к небу, ста­рик решил, что все же светлеет и надо бы сбегать на тот утес, осмотреться. Может, сверху виднее будет, где искать. 

Сперва Лукич отводил от себя ветви кустов и па­поротники, но чернота мокрой одежды быстро и неудер­жимо лезла от юфтевых олочей к наколенникам, достиг­ла пояса, поползла по животу и груди к бороде. А тем временем с фуражки и плеч уже текли встречные струй­ки. Сначала они были неприятны и ежили, но скоро Лу­кич перестал обращать на них внимание: все-таки ав­густ, а на таборе через час можно и обсушиться, и про­калить сухим жаром продрогшее тело. Великое дело огонь и сухие смолистые дрова в нем. 

Сначала Лукич стал взбираться на утес почти в лоб, лишь немного отойдя от серо-розовой каменной стены в трещинах и шелухе лишайников, но лобовой приступ захлебнулся на середине склона. Подъем становился все круче и круче, и чаще путь преграждали отвесные стены. Раскисшие олочи скользили на камнях, а захо­чешь ухватиться за что-нибудь, удерживая равнове­сие, — как назло натыкаешься ладонью то на аралию, то на элеутерококк — и руки скоро покраснели от кро­ви, быстро растекающейся по мокрой коже. 

Унимая сердечное колотье и частое, как у запален­ной собаки, дыхание, Лукич постоял, обняв березку, посмотрел вниз, потом перевел взгляд вдаль. А далей-то не было — уже в полутора километрах тайга без следа растворялась в сером месиве. Но и в этих стис­нутых моросью пределах, на удивление, повсюду возвышались могучие башни кедров. Редко среди их широ­ких многовершинных крон высовывались темные ма­кушки елей. Лишь вдоль ключа кедровник слегка рас­ступался, чтобы дать место светлой полосе дубов, ильмов, тополей, ясеней, маньчжурских орехов и лип. 

«Отличная тайга для женьшеня. Богатая всем и по­тайная. Вроде бывал я здесь когда-то. На охоте, одна­ко. А может, и нет, — размышлял Лукич, осторожно, бочком отступая от неодолимой высоты. — Вниз, черт побери, не легче, чем вверх. Правду говорят, не всякий ближний путь короче». 

Крепко опираясь на палку и придерживаясь за что придется, старик постепенно сошел вниз. Он стал обхо­дить утес с тыла, и все оказалось очень просто. Пологий склон вывел его на торную звериную тропу, плавно поднимавшуюся к вершине. Лукич даже пристыдил себя: «Как это я сразу не догадался, Что на такой надежный отстой изюбры уже тысячу лет убегают от вражин сво­их, знать и дорогу выбили. Бона, в полколена траншея Аж корни копытами измочалили». 

Большая площадка перед обрывом как-то сразу околдовала Лукича особой, как бы торжественной ти­шиной, величавым покоем громадных кедров и мало­стью хлама внизу, на чистом и ровном травяном ковре. Среди деревьев многие были старые, но еще могучие. Которые умерли — не хотели падать, придерживаясь голыми ветвями за живых собратьев, а у каких уж ни ветвей, ни коры не было, те словно за небо цеплялись своими искорявленными верхушками. И какими-то мел­кими показались старику угнетавшие его заботы перед размашистостью, дюжестью и живучестью этих кедров. Умиротворение вошло в его душу и на время усыпило забеспокоившуюся совесть. 

«Никто в этом лесу не хочет умирать, — думал Лу­кич. — Эти живут уже по третьей сотне лет, а те от­росли, отпировали свое, видно, еще до революции, а поди ж ты, стоят... Да нет, и падают — вон какая ва­лежина громадная. Уж и кедрушки на ней вымахали метра на два. Странно: тот погиб, а эти... Вот и я...» Лукич не сразу понял, что смешало и враз отринуло его мысли. Только застыл он вдруг с поднятой ногой и запущенной под бороду рукой. Клеща хотел нащу­пать, но теперь рука вмиг забыла, что ей там понадоби­лось. И сам Лукич ничего не соображал. Что-то было не то, не так... Зелень валежины расплылась, и на ее смазанном фоне, тоже как-то смутно, обозначились странные точки-пятнышки. Красные. Или это только ка­жется? Вот как бывают круги и пятна перед глазами — оранжевые, зеленые, красные, зыбкие от маревного дро­жания... 

Ясность видения Лукич обрел так же внезапно, как и потерял. Под его пронзающим взглядом бесформенные мазки сгустились в пугающе четкие, аккуратные капли: возле валежины, в десяти метрах от тропы, ярко рдели краснотой зонтики ягод женьшеня! 

У Лукича снова помутилось в глазах, голова пошла кругом. Ринувшись вперед, он запнулся за что-то, по­скользнулся, упал. Кое-как поднялся, доковылял до ва­лежины на трясущихся ногах. Дрожали руки, в горле першило, сердце не стучало, а вертелось. Он хотел, как положено в таких случаях, прокричать традиционно-ма­гическое «панцуй», но побелевшие губы выдавили ка­кой-то невнятный звук. Хотел на дереве сделать затес, чтобы не убежали, по поверью, корни, но всегда острый как бритва нож почему-то не брал кору. 

«Спокойнее, Андрей Лукич, без паники. Тигр, что ли, перед тобой? Или впервой женьшень нашел?» — успокаи­вал и уговаривал себя старик. Нагнулся, вытер лицо подолом рубашки, снял фуражку и хотел помахать ею как веером, но ее просто выжать надо было, как губку. 

Пересчитал: четыре крупных женьшеня, шесть по­мельче — хорошая семья. Но лишь у одного, самого старого, в розетке было шесть листьев, у других же по четыре-пять. И трехлистные были, и совсем малыши — с одним-двумя листьями. «Эти — детки, — подумал, — после   смерти   Юлы   стали   расти». 

Походив вокруг заветного места, заломил верхушки молоденьких кедрушек, с четырех сторон оголил ножом (который снова «заострился»!) тонкий ствол молодого клена, а поперек тропы, чтобы наверняка заприметить счастливую находку, положил срубленные кустики эле­утерококка. 

Отойдя чуть подальше, нашел еще три корня, но не то поразило Лукича, а стоявший поблизости кедр с большим квадратом почернелой древесины, оголенной от коры много лет назад. Тунзой его называли старые люди. Кора понадобилась человеку для того, чтобы сде­лать пакет для корней. Может, забрав драгоценную находку, корневщик тогда же высеял семена, и с тех дале­ких   лет   не   переводится   здесь   женьшень. 

«Раньше, — думал Лукич, — корневали с совестью, умело, с заботой о потомстве. Выкапывая хорошие кор­ни, семена аккуратно высевали в добрые места, да так, чтобы ни мышь не съела, ни птица не склюнула. Моло­дые растения — в два-три листа — не трогали, дорасти до силы и зрелости оставляли. Это теперь какой-то жад­ный люд пошел, рвут и копают все, что находят. Семе­на забирают для огорода или тут же съедают «для здоровья». Оттого от года к году все реже встречается женьшень, и все мельче он. Скоро совсем может сги­нуть. А что уссурийская тайга без женьшеня? Все рав­но, что без тигра». 

Казалось, в этот день событиям не будет конца. Осматривая кедр с тунзой вблизи, Лукич заметил на черном квадрате дерева все те же узкие следы колуна Юлы. «Если Юла был здесь, то лучшее место для план­тации он вряд ли мог найти, — размышлял старик. — Отменные, самые женышеневые условия, в стороне от людских глаз». 

Кружа вокруг кедра, Лукич увидел косые срезы полуистлелых пеньков. Эти небольшие деревца когда-то срубил все тот же Юла и все тем же топором. 

Хорошо запомнив место, Лукич зашагал по тропе дальше и скоро оказался у края утеса. Выйдя на камен­ную площадку изюбриного отстоя, старик представил, как быки, сгрудившись на самом краю обрыва, отбива­лись от волков крепкими рогами и копытами передних ног, как потом серые, поняв бесполезность лобовых атак, отходили в сторону и ложились, решив брать до­бычу измором. Не все изюбры выдерживали осаду: ко­сти погибших животных белели и здесь, и под утесом, а рога, потресканные, посерелые и погрызенные чьими-то мелкими зубами, еще виднелись среди зелени. 

Недолгими были мысли Лукича о звериных траге­диях. Прикидывая и запоминая, он смотрел на расстила­ющиеся внизу леса и уже был уверен, что Юла не раз стоял на этом месте и тоже смотрел на эти же леса. За долгие годы они ничуть не изменились, а вот Юлы не стало, и он, Лукич, состарился и подошел к неиз­бежному концу, как тропа к этому обрыву. 

Лукичу хотелось и искать плантацию, которая долж­на была быть где-то совсем рядом, и копать найденные корни, но ветерок дохнул холодом, и только сейчас он сообразил, что дождь моросит не переставая и одежда промокла насквозь. 

Все еще не веря в удачу, Лукич вернулся к вале­жине. И снова волнение охватило его, и он, забыв обо всем на свете, побрел по тропе. 

Звериная тропа провела таежника вдоль левого края площадки, а вправо полого уходил склон, весь покры­тый старым парковым кедрачом. Лукич начал его об­следовать широким зигзагом, поминутно оглядываясь на заветную валежину: боялся потерять ее из виду да и опасался, не пропали бы корни, не оказалась бы сном быль. Он не был суеверным, а все же в памяти крепко засела древняя, как мир, байка: «Вот здесь ведь только что видел их, все в красных ягодах, а чуть отвернул­ся — и не стало, как в землю провалились». С мыслью «не провалились бы мои» Лукич с зигзага перешел на полукружья, стараясь не выпускать из виду валежину, и едва не наступил на два стебля женьшеня, росших почти из одной точки. Только один был большой, а дру­гой поменьше. Снова разволновавшись, Лукич воткнул в землю возле них палку, вытащил нож, чтобы сделать на деревьях затески, и тут увидел метрах в пятнадцати еще один красный зонтик. Он рдел возле трех больших валежин, как будто кем-то уложенных в одну линию. Оставив в земле палку, Лукич заспешил, заторопился к этому зонтику, потом заглянул поверх валежин и ах­нул: за ними неровными рядками красовалась целая «рота» таких зонтиков. Один рядок, другой, третий, че­твертый, пятый... А между ними тоже было много зон­тиков, только помельче. 

«Неужели плантация?.. Неужели... Ах ты, поди ж ты!..» Почувствовав, что ноги снова отказывают, Лукич прислонился к дереву и неожиданно заплакал. Заплакал навзрыд, кривя рот, тряся бородой. Густые слезы пеле­ной застилали красное, он смахивал их с глаз пятер­ней и все не верил, боялся, что это просто видение, что стоит только закрыть глаза — и женьшень исчезнет. Но нет же, нет! Вот они, пять рядов, по... — раз, два, три... — примерно по двадцати в каждом. Крупные. Да между рядов еще столько же... Неужели это правда! Ведь пять лет искал... Ах, Юла, Юла, добрый ты и хо­зяйственный старик был. А слезы никак не унимались, и   ноги   совсем   подкашивались. 

Лукич присел на валежину, толстая мшарина брыз­нула водой, потянуло холодом в ноги и по спине. «Толь­ко и не хватало сейчас простыть, — подумал Лукич. — Здесь, в такой глуши, когда счастье — вот оно. И Ма­рине, и Наташе. Внучатам и на всю старость. А сколько здоровья и силы людям! Теперь можно будет угомо­ниться...» 

Успокоившись, Лукич обошел плантацию, постоял, сняв фуражку, под старой липой, в дупле которой хра­нились ржавые лопата, топор, мотыга и ведро Юлы, вздохнул глубоко и с нежданно вернувшейся бодростью торопливо принялся за дело. Настрогал затесок около валежин и, приметив место, вернулся на тропу. Спу­скаясь к табору, отмечал свой путь затесами на деревь­ях, хотя раньше запоминал дорогу и так, а теперь в за­тесках и вовсе нужды не было. Лишь убедившись, что теперь дорогу к плантации он найдет даже ночью, старик всунул нож в ножны и заспешил к табору, пытаясь ша­гать широко и уверенно, как в молодости. 

Не теряя попусту время, он в такт своим шагам, не обращая внимания на морось и мокроту, клещей и комаров, подсчитывал, сколько времени займет выкапы­вание корней. «Не меньше полутора сотен больших. Молодых не буду трогать, а их там штук пятьдесят. Если на каждый уйдет в среднем по двадцать минут, надо ковыряться в земле часов пятьдесят. В день рабо­тать по восемь часов — тяжело! — и то неделю надо. Дождь кончился бы. Табор надо переносить на утес. О воде надо подумать, должна она быть там где-нибудь недалеко, ведь Юла тоже в ней нуждался...» И еще Лу­кич подсчитал, сколько будет денег. Получилось много. «Ах, дочки мои, внучка и внучек! Какую я вам радость принесу... И не только вам — мало ли измотанных вре­менем и бедами людей, тоскливо мечтающих найти ис­целение, прогнать  или хотя  бы задержать старость...» 

Вернувшись на табор засветло, Лукич разложил жар­кий костер, обсушился, прокалил около огня свое тело, с особым усердием подставляя к нему ступни ног и по­ясницу. Старик по своему опыту знал, что именно про­каливание ступней и поясницы — самая надежная профилактика разных хворей. 

Когда на душе стало покойнее и даже радостно, Лу­кич напился своего таежного, настоянного на лимоннике чая.  Проверил  содержимое  котомки,  прикинул  запас харчей. Тревоги «ревизия» не вызывала, но все же не мешало бы приналечь на рыбу. Грибов в тайге было много, но старик их не признавал — толку от них мало, а чревоугодничеством он никогда не страдал. Продукт он ценил как источник силы, а грибы — не рыба и тем более не мясо. 

Накопав червей и побродив вдоль ключа, Лукич наловил десятка два хариусов и ленков, часть рыбы присолил и развесил около костра, а из остальной сва­рил густую уху и наелся досыта. Сытость и усталость разморили его, и Лукич забрался под полог, рассчиты­вая утром подняться чуть свет; но сон бежал от него.

 

1 2 3 4

Саженцы осенью

Для жителей Хабаровска или в случае самовывоза предлагаем саженцы в контейнерах.

купить саженцы летом

Саженцы лотоса Комарова

купить семена лотоса

Ягоды лимонника китайского

купить ягоды лимонника

Ягоды бархата амурского

купить ягоды бархата

Женьшень настоящий (Panax ginseng)

    В доказательство необыкновенной целебной силы женьшеня и его популярности у населения стран Дальнего Востока и АТР В.К. Арсеньев в начале прошлого века писал: "И в самом деле, трудно допустить, чтобы все корейцы и китайцы численностью около пятисот миллионов, заблуждались".

Женьшень в горшочкеЖеньшень в горшочке

 

Ягода женьшеняЯгода женьшеня

 

Женьшень с желтыми ягодамиЖелтоплодный женьшень

 

Семена женьшеняСемена женьшеня

 

Рассада женьшеня

Рассада женьшеня


Женьшень на грядке Женьшень на грядке

Корень женьшеняКорень женьшеня

 

Настойка женьшеняНастойка женьшеня

Яндекс.Метрика