Рассказ "Корень жизни" - С.П. Кучеренко. Стр.2

Походив в возбуждении еще — теперь уже торопли­вее, не раздвигая мокрую траву и кусты, — таежник нашел развалившийся маленький лабаз, а возле него — источенный тленом берестяной жбан, солдатский алю­миниевый котелок и длинную костяную палочку для вы­капывания корней. Все это когда-то принадлежало Юле. Из этого котелка им даже приходилось вместе пить чай.

Старик присел на валежину. Его мысли взроились вокруг Юлы и этого табора. Теперь он почти не сомне­вался: плантация где-то рядом, скоро конец его пяти­летним скитаниям. Он хотел сейчас же ринуться в по­иски, но все-таки удержался. Вернулся на табор, высушился, поковырял вчерашнюю застуденелую уху, полежал   в   беспокойных   раздумьях. 

Над лесом вроде бы чуть посветлело, но это было оттого, что в полдень всегда светлеет. С тоской глядя в унылое небо, Лукич искал глазами не то чтобы про­свет голубизны — черная туча все была бы лучше этой безнадежно-удручающей тихой серости. Но не было чер­ного в сером небе, отчего очень серо становилось на душе. Он сдерживал себя, успокаивал: никуда она не уйдет, эта плантация, — да разве можно так просто осилить нетерпение?! 

Лукич вспомнил, что накануне проходил мимо вы­сокого обрывистого утеса. Еще подумал тогда, что это надежный отстой для изюбров. Недалеко отсюда, с пол­километра. Повертев бородой, вздернутой к небу, ста­рик решил, что все же светлеет и надо бы сбегать на тот утес, осмотреться. Может, сверху виднее будет, где искать. 

Сперва Лукич отводил от себя ветви кустов и па­поротники, но чернота мокрой одежды быстро и неудер­жимо лезла от юфтевых олочей к наколенникам, достиг­ла пояса, поползла по животу и груди к бороде. А тем временем с фуражки и плеч уже текли встречные струй­ки. Сначала они были неприятны и ежили, но скоро Лу­кич перестал обращать на них внимание: все-таки ав­густ, а на таборе через час можно и обсушиться, и про­калить сухим жаром продрогшее тело. Великое дело огонь и сухие смолистые дрова в нем. 

Сначала Лукич стал взбираться на утес почти в лоб, лишь немного отойдя от серо-розовой каменной стены в трещинах и шелухе лишайников, но лобовой приступ захлебнулся на середине склона. Подъем становился все круче и круче, и чаще путь преграждали отвесные стены. Раскисшие олочи скользили на камнях, а захо­чешь ухватиться за что-нибудь, удерживая равнове­сие, — как назло натыкаешься ладонью то на аралию, то на элеутерококк — и руки скоро покраснели от кро­ви, быстро растекающейся по мокрой коже. 

Унимая сердечное колотье и частое, как у запален­ной собаки, дыхание, Лукич постоял, обняв березку, посмотрел вниз, потом перевел взгляд вдаль. А далей-то не было — уже в полутора километрах тайга без следа растворялась в сером месиве. Но и в этих стис­нутых моросью пределах, на удивление, повсюду возвышались могучие башни кедров. Редко среди их широ­ких многовершинных крон высовывались темные ма­кушки елей. Лишь вдоль ключа кедровник слегка рас­ступался, чтобы дать место светлой полосе дубов, ильмов, тополей, ясеней, маньчжурских орехов и лип. 

«Отличная тайга для женьшеня. Богатая всем и по­тайная. Вроде бывал я здесь когда-то. На охоте, одна­ко. А может, и нет, — размышлял Лукич, осторожно, бочком отступая от неодолимой высоты. — Вниз, черт побери, не легче, чем вверх. Правду говорят, не всякий ближний путь короче». 

Крепко опираясь на палку и придерживаясь за что придется, старик постепенно сошел вниз. Он стал обхо­дить утес с тыла, и все оказалось очень просто. Пологий склон вывел его на торную звериную тропу, плавно поднимавшуюся к вершине. Лукич даже пристыдил себя: «Как это я сразу не догадался, Что на такой надежный отстой изюбры уже тысячу лет убегают от вражин сво­их, знать и дорогу выбили. Бона, в полколена траншея Аж корни копытами измочалили». 

Большая площадка перед обрывом как-то сразу околдовала Лукича особой, как бы торжественной ти­шиной, величавым покоем громадных кедров и мало­стью хлама внизу, на чистом и ровном травяном ковре. Среди деревьев многие были старые, но еще могучие. Которые умерли — не хотели падать, придерживаясь голыми ветвями за живых собратьев, а у каких уж ни ветвей, ни коры не было, те словно за небо цеплялись своими искорявленными верхушками. И какими-то мел­кими показались старику угнетавшие его заботы перед размашистостью, дюжестью и живучестью этих кедров. Умиротворение вошло в его душу и на время усыпило забеспокоившуюся совесть. 

«Никто в этом лесу не хочет умирать, — думал Лу­кич. — Эти живут уже по третьей сотне лет, а те от­росли, отпировали свое, видно, еще до революции, а поди ж ты, стоят... Да нет, и падают — вон какая ва­лежина громадная. Уж и кедрушки на ней вымахали метра на два. Странно: тот погиб, а эти... Вот и я...» Лукич не сразу понял, что смешало и враз отринуло его мысли. Только застыл он вдруг с поднятой ногой и запущенной под бороду рукой. Клеща хотел нащу­пать, но теперь рука вмиг забыла, что ей там понадоби­лось. И сам Лукич ничего не соображал. Что-то было не то, не так... Зелень валежины расплылась, и на ее смазанном фоне, тоже как-то смутно, обозначились странные точки-пятнышки. Красные. Или это только ка­жется? Вот как бывают круги и пятна перед глазами — оранжевые, зеленые, красные, зыбкие от маревного дро­жания... 

Ясность видения Лукич обрел так же внезапно, как и потерял. Под его пронзающим взглядом бесформенные мазки сгустились в пугающе четкие, аккуратные капли: возле валежины, в десяти метрах от тропы, ярко рдели краснотой зонтики ягод женьшеня! 

У Лукича снова помутилось в глазах, голова пошла кругом. Ринувшись вперед, он запнулся за что-то, по­скользнулся, упал. Кое-как поднялся, доковылял до ва­лежины на трясущихся ногах. Дрожали руки, в горле першило, сердце не стучало, а вертелось. Он хотел, как положено в таких случаях, прокричать традиционно-ма­гическое «панцуй», но побелевшие губы выдавили ка­кой-то невнятный звук. Хотел на дереве сделать затес, чтобы не убежали, по поверью, корни, но всегда острый как бритва нож почему-то не брал кору. 

«Спокойнее, Андрей Лукич, без паники. Тигр, что ли, перед тобой? Или впервой женьшень нашел?» — успокаи­вал и уговаривал себя старик. Нагнулся, вытер лицо подолом рубашки, снял фуражку и хотел помахать ею как веером, но ее просто выжать надо было, как губку. 

Пересчитал: четыре крупных женьшеня, шесть по­мельче — хорошая семья. Но лишь у одного, самого старого, в розетке было шесть листьев, у других же по четыре-пять. И трехлистные были, и совсем малыши — с одним-двумя листьями. «Эти — детки, — подумал, — после   смерти   Юлы   стали   расти». 

Походив вокруг заветного места, заломил верхушки молоденьких кедрушек, с четырех сторон оголил ножом (который снова «заострился»!) тонкий ствол молодого клена, а поперек тропы, чтобы наверняка заприметить счастливую находку, положил срубленные кустики эле­утерококка. 

Отойдя чуть подальше, нашел еще три корня, но не то поразило Лукича, а стоявший поблизости кедр с большим квадратом почернелой древесины, оголенной от коры много лет назад. Тунзой его называли старые люди. Кора понадобилась человеку для того, чтобы сде­лать пакет для корней. Может, забрав драгоценную находку, корневщик тогда же высеял семена, и с тех дале­ких   лет   не   переводится   здесь   женьшень. 

«Раньше, — думал Лукич, — корневали с совестью, умело, с заботой о потомстве. Выкапывая хорошие кор­ни, семена аккуратно высевали в добрые места, да так, чтобы ни мышь не съела, ни птица не склюнула. Моло­дые растения — в два-три листа — не трогали, дорасти до силы и зрелости оставляли. Это теперь какой-то жад­ный люд пошел, рвут и копают все, что находят. Семе­на забирают для огорода или тут же съедают «для здоровья». Оттого от года к году все реже встречается женьшень, и все мельче он. Скоро совсем может сги­нуть. А что уссурийская тайга без женьшеня? Все рав­но, что без тигра». 

Казалось, в этот день событиям не будет конца. Осматривая кедр с тунзой вблизи, Лукич заметил на черном квадрате дерева все те же узкие следы колуна Юлы. «Если Юла был здесь, то лучшее место для план­тации он вряд ли мог найти, — размышлял старик. — Отменные, самые женышеневые условия, в стороне от людских глаз». 

Кружа вокруг кедра, Лукич увидел косые срезы полуистлелых пеньков. Эти небольшие деревца когда-то срубил все тот же Юла и все тем же топором. 

Хорошо запомнив место, Лукич зашагал по тропе дальше и скоро оказался у края утеса. Выйдя на камен­ную площадку изюбриного отстоя, старик представил, как быки, сгрудившись на самом краю обрыва, отбива­лись от волков крепкими рогами и копытами передних ног, как потом серые, поняв бесполезность лобовых атак, отходили в сторону и ложились, решив брать до­бычу измором. Не все изюбры выдерживали осаду: ко­сти погибших животных белели и здесь, и под утесом, а рога, потресканные, посерелые и погрызенные чьими-то мелкими зубами, еще виднелись среди зелени. 

Недолгими были мысли Лукича о звериных траге­диях. Прикидывая и запоминая, он смотрел на расстила­ющиеся внизу леса и уже был уверен, что Юла не раз стоял на этом месте и тоже смотрел на эти же леса. За долгие годы они ничуть не изменились, а вот Юлы не стало, и он, Лукич, состарился и подошел к неиз­бежному концу, как тропа к этому обрыву. 

Лукичу хотелось и искать плантацию, которая долж­на была быть где-то совсем рядом, и копать найденные корни, но ветерок дохнул холодом, и только сейчас он сообразил, что дождь моросит не переставая и одежда промокла насквозь. 

Все еще не веря в удачу, Лукич вернулся к вале­жине. И снова волнение охватило его, и он, забыв обо всем на свете, побрел по тропе. 

Звериная тропа провела таежника вдоль левого края площадки, а вправо полого уходил склон, весь покры­тый старым парковым кедрачом. Лукич начал его об­следовать широким зигзагом, поминутно оглядываясь на заветную валежину: боялся потерять ее из виду да и опасался, не пропали бы корни, не оказалась бы сном быль. Он не был суеверным, а все же в памяти крепко засела древняя, как мир, байка: «Вот здесь ведь только что видел их, все в красных ягодах, а чуть отвернул­ся — и не стало, как в землю провалились». С мыслью «не провалились бы мои» Лукич с зигзага перешел на полукружья, стараясь не выпускать из виду валежину, и едва не наступил на два стебля женьшеня, росших почти из одной точки. Только один был большой, а дру­гой поменьше. Снова разволновавшись, Лукич воткнул в землю возле них палку, вытащил нож, чтобы сделать на деревьях затески, и тут увидел метрах в пятнадцати еще один красный зонтик. Он рдел возле трех больших валежин, как будто кем-то уложенных в одну линию. Оставив в земле палку, Лукич заспешил, заторопился к этому зонтику, потом заглянул поверх валежин и ах­нул: за ними неровными рядками красовалась целая «рота» таких зонтиков. Один рядок, другой, третий, че­твертый, пятый... А между ними тоже было много зон­тиков, только помельче. 

«Неужели плантация?.. Неужели... Ах ты, поди ж ты!..» Почувствовав, что ноги снова отказывают, Лукич прислонился к дереву и неожиданно заплакал. Заплакал навзрыд, кривя рот, тряся бородой. Густые слезы пеле­ной застилали красное, он смахивал их с глаз пятер­ней и все не верил, боялся, что это просто видение, что стоит только закрыть глаза — и женьшень исчезнет. Но нет же, нет! Вот они, пять рядов, по... — раз, два, три... — примерно по двадцати в каждом. Крупные. Да между рядов еще столько же... Неужели это правда! Ведь пять лет искал... Ах, Юла, Юла, добрый ты и хо­зяйственный старик был. А слезы никак не унимались, и   ноги   совсем   подкашивались. 

Лукич присел на валежину, толстая мшарина брыз­нула водой, потянуло холодом в ноги и по спине. «Толь­ко и не хватало сейчас простыть, — подумал Лукич. — Здесь, в такой глуши, когда счастье — вот оно. И Ма­рине, и Наташе. Внучатам и на всю старость. А сколько здоровья и силы людям! Теперь можно будет угомо­ниться...» 

Успокоившись, Лукич обошел плантацию, постоял, сняв фуражку, под старой липой, в дупле которой хра­нились ржавые лопата, топор, мотыга и ведро Юлы, вздохнул глубоко и с нежданно вернувшейся бодростью торопливо принялся за дело. Настрогал затесок около валежин и, приметив место, вернулся на тропу. Спу­скаясь к табору, отмечал свой путь затесами на деревь­ях, хотя раньше запоминал дорогу и так, а теперь в за­тесках и вовсе нужды не было. Лишь убедившись, что теперь дорогу к плантации он найдет даже ночью, старик всунул нож в ножны и заспешил к табору, пытаясь ша­гать широко и уверенно, как в молодости. 

Не теряя попусту время, он в такт своим шагам, не обращая внимания на морось и мокроту, клещей и комаров, подсчитывал, сколько времени займет выкапы­вание корней. «Не меньше полутора сотен больших. Молодых не буду трогать, а их там штук пятьдесят. Если на каждый уйдет в среднем по двадцать минут, надо ковыряться в земле часов пятьдесят. В день рабо­тать по восемь часов — тяжело! — и то неделю надо. Дождь кончился бы. Табор надо переносить на утес. О воде надо подумать, должна она быть там где-нибудь недалеко, ведь Юла тоже в ней нуждался...» И еще Лу­кич подсчитал, сколько будет денег. Получилось много. «Ах, дочки мои, внучка и внучек! Какую я вам радость принесу... И не только вам — мало ли измотанных вре­менем и бедами людей, тоскливо мечтающих найти ис­целение, прогнать  или хотя  бы задержать старость...» 

Вернувшись на табор засветло, Лукич разложил жар­кий костер, обсушился, прокалил около огня свое тело, с особым усердием подставляя к нему ступни ног и по­ясницу. Старик по своему опыту знал, что именно про­каливание ступней и поясницы — самая надежная профилактика разных хворей. 

Когда на душе стало покойнее и даже радостно, Лу­кич напился своего таежного, настоянного на лимоннике чая.  Проверил  содержимое  котомки,  прикинул  запас харчей. Тревоги «ревизия» не вызывала, но все же не мешало бы приналечь на рыбу. Грибов в тайге было много, но старик их не признавал — толку от них мало, а чревоугодничеством он никогда не страдал. Продукт он ценил как источник силы, а грибы — не рыба и тем более не мясо. 

Накопав червей и побродив вдоль ключа, Лукич наловил десятка два хариусов и ленков, часть рыбы присолил и развесил около костра, а из остальной сва­рил густую уху и наелся досыта. Сытость и усталость разморили его, и Лукич забрался под полог, рассчиты­вая утром подняться чуть свет; но сон бежал от него.

 

1 2 3 4

Лето 2018

Саженцы летом в контейнерах. Для Хабаровчан.

купить саженцы лекарственных растений

Ягоды бархата амурского

купить ягоды бархата

Ягоды лимонника китайского

купить ягоды лимонника

Иван-чай ферментированный (Копорский чай)

купить Иван-чай ферментированный (Копорский чай)

 

Женьшень настоящий (Panax ginseng)

   В доказательство необыкновенной целебной силы женьшеня и его популярности у населения стран Дальнего Востока и АТР В.К. Арсеньев в начале прошлого века писал: "И в самом деле, трудно допустить, чтобы все корейцы и китайцы численностью около пятисот миллионов, заблуждались".

Женьшень в горшочкеЖеньшень в горшочке

 

Ягода женьшеняЯгода женьшеня

 

Женьшень с желтыми ягодамиЖелтоплодный женьшень

 

Семена женьшеняСемена женьшеня

 

Рассада женьшеня

Рассада женьшеня


Женьшень на грядке Женьшень на грядке

Корень женьшеняКорень женьшеня

 

Настойка женьшеняНастойка женьшеня

Яндекс.Метрика