Для жителей Хабаровска предлагаем готовые к посадке:

Саженцы клёна: зеленокорого, жёлтого, моно, приречного

купить саженцы клёна: зеленокорого, жёлтого, моно, приречного

Саженцы бархата амурского

купить саженцы бархата

Саженцы актинидии коломикта

купить саженцы актинидии

Саженцы маньчжурского ореха

купить саженцы маньчжурского ореха

Саженцы винограда амурского (дикого)

купить саженцы винограда амурского

Саженцы чёрной малины кумберленд

купить саженцы чёрной малины кумберленд

Саженцы родиолы розовой (золотого корня)

купить саженцы родиолы розовой (золотого корня)

Саженцы маакии амурской (акации Маака)

купить саженцы маакии амурской (акации Маака)

Саженцы лимонника

купить саженцы лимонника

Рассказ "Корень жизни" - С.П. Кучеренко. Стр.3

Тихо и незаметно растворилось в темени мутное мо­локо дня. Полог освещался отсветами костра, в кото­рый Лукич после ужина наложил толстых смолистых кедровых корней. Костер вселял в душу таежника уве­ренность, его потрескивание было лучше любой музы­ки. Лукич слушал это потрескивание, призывал сон, до рези в глазах и слез удерживая моргание век, — это всегда вызывало засыпание, — но сон не приходил. Воз­бужденный мозг горел красными зонтиками, которых было так много, что быль казалась сном и становилось страшно. Плотно смыкая веки, Лукич убеждал себя, что он спит, что калейдоскоп и чехарда его видений и есть сон.

Поддерживая огонь в костре, Лукич выбирался из-под полога и раз, и два, и три. А дождь упрямо моро­сил и моросил все в том же темпе — нудном, изматы­вающем душу, ровном до обесенения. Как будто при­шло светопреставление, но не потопом или всепожира­ющим огнем, а именно бесконечностью мороси, которая стремилась медленно, но верно умертвить все живое в   таежной   округе. 

Под утро полог затрепетал от легкого движения воз­духа, потом несколько раз хлопнуло ситцевым заслоном, и Лукич приободрился. «Если народится ветерок, тучи разгонит», — с надеждой подумал он и стал было со­бираться. Но небо стыло все в том же хмуром и безра­достном оцепенении. Заломило кости — напоминали о войне старые раны. 

Чтобы занять себя, Лукич долго точил и без того острый нож, зачем-то шлифовал и так уже отполиро­ванную костяную палочку, заострил пикой свою креп­кую еловую палку, потом долго штопал  штаны, и все думал, вспоминал,  мечтал,  пока  вдруг неожиданно  не уснул. 

Разбудили его резкое хлопанье полога, дробь капель над головой и какой-то приглушенный шум в кронах де­ревьев. Вроде бы они что-то шептали Лукичу, будили, звали, ободряли. Выглянув наружу, Лукич вместо не­бесной серости увидел тучи и занадеялся, что скоро средь них появятся голубые «окна», а затем и солнце. Радостно засуетился, развел огонь, поел и бодро заша­гал на утес брать свое и людское счастье, как быка за рога. 

Плантация выглядела просто как лоскут обычного леса, на котором в лунки когда-то густо насадили жень­шеня. Долго ей удавалось избегать человеческого глаза. Было тут много старых растений с высокими, даже чуть поседелыми стрелками (если почесть за седину красно­ватый налет). На этих красовались целые «кулаки» ягод. Почти половина растений с шестью-семью-листо­выми мутовками. Лукич сначала обошел плантацию, потом каждую грядку. Уже отгремели волнения и сом­нения, вместо них пришли спокойствие и радость. Лас­кали душу долгожданные просветы в небе и нежные на­певы обдуваемых ветерком деревьев. Будто бы они то­же, как Юла когда-то, решили, что сын он им теперь, и шептали ему что-то хорошее, даже задушевное. 

Сдерживая желание быстрее копать корни, Лукич развел костер, поискал и нашел метрах в ста говорли­вый ручеек, набрал котелок воды, присмотрел место для табора, посидел перед важной работой. Осматривая лес, еще раз решил, что лучшего места для плантации Юле искать не надо было, хотя он, Лукич, видел подобные и даже лучшие много раз. «Сказал бы в свое время Юла: ищи, мол, Андрюха, на горе у большого утеса, что в пятнадцати километрах по правому берегу ключа, и все тут, не пришлось бы потерять пять лет», — поду­мал Лукич. Но это мимолетное сожаление лишь мельк­нуло и исчезло, как дым, а чувство благодарности, приз­нательности хорошему человеку, напротив, все крепло и крепло в душе Лукича, и он не уставал поминать Юлу добрым словом. 

Начал старик с самого крупного корня. Собрав яго­ды, срезал ножом стебель, оборвал траву вокруг, раз­греб старую хвою и черный жирный перегной. Очистив длинную шейку корня, испещренного сплошными кольцами, долго любовался ею: колец было не менее сотни, значит, столько же лет и этому патриарху. И чем стар­ше он, тем больше в нем силы и веса. 

Выбирая землю руками и разрыхляя ее палочкой, Лукич медленно, сантиметр за сантиметром, затаив ды­хание, любуясь и радуясь, оголял его. Осторожно очи­щая тонкие и длинные ответвления корешков, стараясь не оборвать их ненароком, старик углублял и расши­рял яму, перерезая древесные корни и выбрасывая кам­ни, любовно открывал в женьшене все новые и новые подробности. Он был велик и красив, хотя оригиналь­ной формой своего тела и мало был похож на человека. «Ну и что же? Важен-то вес, а не форма, — бормотал Лукич. — Главное — не оборвать корешки».

А корешков этих было как волос в бороде. Они про­никали своими нитями в глубь земли, обволакивали кам­ни и корни деревьев, и приходилось все время быть на­чеку. А когда последний корешок, наконец, был очи­щен и увесистый корень свободно повис на ладони, Лу­кич на радостях даже не почувствовал, что спина его затекла, а ноги от сырой земли и неподвижности оне­мели. 

Отдохнув у костра самую малость, чуть отогревшись и хлебнув чаю, принялся за другое растение. И этот корень тоже был крупный. И третий, и четвертый. Два последние очень походили на человеческое тело — по паре рук и ног, голова, даже пропорции соблюдены. Лукич долго рассматривал их. Подумал: все-таки ста­рые люди не зря ценили в женьшене кроме веса еще и форму. Решил эти два для себя настоять. «Любого ста­рика омолодят. Помогут, где и врачи бессильны», — радовался Лукич. 

И еще он думал, что не зря зовут женьшень корнем мудрости. Не из книг, а из жизни, из опыта знал Лу­кич: медленно и очень долго растет женьшень, каждый раз после лютой зимы выбрасывая к свету скромный стебель. Правда, иногда год-два «спит», набираясь сил, излечиваясь от ран. И не гниет же в земле! Даже не верится, что иные по сотне лет выдерживают, не гиб­нут. И еще одно казалось Лукичу странным: в глубо­ком возрасте должен был бы одряхлеть женьшень, а кто находил его дряхлым, ни на что не годным? Наобо­рот, чем старше, крупнее корень, тем больше в нем та­инственной силы скапливается. Особой, мудрой силы... 

Увлекшись работой, таежник не замечал никаких пе­ремен вокруг. Между тем надвинулся ветер, после по­лудня заголубело все небо, легко заскользили по нему белопарусные корабли облаков, а к концу дня их снова оттеснили неуклюжие темные пароходы дождевых туч. Не видел старик, какие дивные красоты Сихотэ-Алиня в покрове уссурийской тайги открывались с высоты уте­са. Да если бы и увидел, то не стал бы в ту минуту лю­боваться ими. Он любовался корнями, о них думал, да о том еще, что приведет его находка к счастью, спокой­ной старости, чудодейственным исцелениям. 

За день Лукич выкопал только пять корней. Их тол­стые тела он уложил, вперемежку с влажным мхом, в большой конверт из кедровой коры и спрятал его в дупло. Обходя напоследок плантацию, старик обдумы­вал, какие корни нужно копать, а какие оставить на будущий год. Семян так много, что ими можно засеять площадку побольше этой. Если из десяти ядрышек взой­дет одно — и то лет через пяток здесь будет в два раза краснее. Настоящее женьшеневое поле! Приходи, снимай дорогой урожай, да не забывай надежно высевать семе­на, чтобы никто из таежных лакомок не сожрал их. 

«Дожить бы до того времени, когда можно будет привести сюда Сережу да передать ему наследство. А не то — расскажу на словах, найдет. Утес-то очень приметен. А ямы засыпать надо, — подумал спохва­тись. — Чтобы не выдавали чужому глазу. И кору зря здесь содрал — вона как теперь белеет раздетое дерево. Затесы тоже не надо было делать. Все задним умом приходит», — ругнул себя беззлобно Лукич. 

Любуясь уже прибранной к рукам плантацией, Лу­кич вдруг подумал: «И почему бы государству не заве­сти таких плантаций в уссурийской тайге, да побольше? Ведь вот для пятнистых оленей дорогие загородки ста­вят, подкармливают их, штат большой содержат. А раз­ве панты дороже женьшеня? Ничуть. А что для «разве­дения» корня надо? Климат, почву, соседство с опреде­ленными растениями и... что еще там? Хлеба не просит. Все в тайге есть, все даровое. Сколь угодно! На одном гектаре тысячи две корней свободно уместятся и мешать друг другу не будут. При Сорокалетнем обороте в год с гектара пятьдесят корней копать можно, и доход от них не меньше пяти тысяч рублей. Куда там пантовым оленесовхозам тягаться! А сколько таких плантаций в нашей тайге можно разместить? Да великое множество! Сотни!» 

Уважительно поглядывая на кедры, «сторожившие» плантацию, Лукич продолжал рассуждать: «Или вот рубки. Кедр рубить — уссурийскую тайгу изничтожать. Ну хорошо: взяли с гектара двести кубов древесины, а потом здесь полсотни лет скука и пустыня. Да чтоб взять эти кубы, сколько дорог надо тянуть по горам, сколько техники, людей! Складов всяких понастроить, поселков! А потом все это бросать приходится. В ко­пейку тот куб обходится... А ведь на тех женьшеневых гектарах, если не рубить тайгу, и кедровые орехи, и дорогая пушнина, и зверье всякое. Здоровье и наслаж­денье людям». 

Уже обозлившись, Лукич поворчал сердито: «Эх, вы­сечь бы хорошенько всех, кто на тайгу с пилой идет!.. Хотя нет — не поможет. Будь моя воля, я бы так сде­лал: заставил бы человека с годик хотя бы женьшень поискать. Да пошишковать год. Побелковать, пособолятничать. Просто пожить в тайге, чтоб сродниться с ней, полюбить ее, понять. А уж потом дал бы ему пилу. Пошел бы он на кедрину с «Дружбой»? Наверняка нет. Не смог бы...» 

Вернувшись на табор, Лукич на всякий случай при­тащил горку сухих дров, наломал под выворотнем смо­листых корней. Вроде бы и ни к чему: ведь завтра надо было переходить на утес, но старый таежник знал, что всякое случается. Буря, ливень, незваная хворь или что другое. «Береженого бог бережет», — любил когда-то приговаривать Юла.

Поздним вечером начался дождь. Не морось, а дождь. Он сначала нагнал на Лукича тревогу: каждый день на счету, харчей в обрез. Но вера в свою удачу пере­силила: «Не выкопаю сейчас —приду в сентябре. Все одно со счастьем вернусь домой. А семена сниму теперь и рассажу, а то пропадет много. Нам не страшен силь­ный дождь, долгий дождь, мокрый дождь», — торжест­вуя над всякими невзгодами, замурлыкал счастливый Лукич, и скоро под монотонный шум дождя — уста­лость тоже сказалась — умиротворенно заснул. 

Разбудили его странные звуки: тяжелые шлепки ша­гов, звяканье котелка с недоеденной рыбой, голодное чавканье. Раздвинув вход в полог, Лукич в бликах по­лупотушенного костра увидел совсем рядом черный силуэт огромного медведя и обмер. Замельтешили испу­ганные мысли. «Оружия нет, один нож, хорошо, что при мне. Раз зверь не убоялся человеческого духа, знать не в порядке он — очень голоден или болен, может на­броситься. И поди же, в такое время...» 

Зачуяв на себе взгляд, медведь вытянул голову, за­сопел, раз шагнул, два. Стала видна большая голова и худое плоское туловище очень старого зверя. В лицо Лукичу ударил тяжелый запах старости, хвори и мокрой грязной шерсти. И это было последним, что четко вре­залось в память старика. 

Очнувшись уже засветло, под завалившимся мокрым пологом, Лукич смутно вспомнил, как он дико закричал и изо всей силы ударил ножом вплотную надвинувшегося медведя раз, два и еще, кажется; как отпрянул, взревел зверь, а он прыгнул к костру и, продолжая кричать что есть мочи, стал швырять в него головешками, фыркаю­щими искрами. И вроде бы колол зверя своей накануне остро заструганной палкой. Кажется, медведь был ка­кой-то весь вялый, вроде бы вусмерть пьяный или кон­туженный. 

Сильно саднила правая рука и жгло в груди, голова кружилась, тошнило, дергались жилки у глаз и в угол­ках рта. Знобило. На таборе будто гранату взорвали — все разбросано, переломано, перевернуто. Серое непри­ветливое   небо   по-прежнему  сочилось   моросью. 

Мелькнула было мысль: «Это конец», но Лукич про­гнал ее прочь, потому что какая же могла быть речь о смерти именно сейчас. Он должен, он будет жить! Взять все с плантации, обновить ее и оставить Сережке. Лю­дям.... 

Ползком по грязной земле Лукич добрался до кост­ра, разгреб золу, раздул угли, собрал на них недогоревшие дрова, еще дымящиеся смолевые корни. «Первым делом надо обсушиться и обогреться, — решил, мелко и часто дыша, Лукич. — Потом к речке. Умыться, набрать воды, вскипятить. Где-то был пузырек с марганцовкой, промыть раны. Надо жевать женьшень. Чаю напиться. Силы нужны, силы. Только не сейчас умирать и не здесь». 

Отдышавшись, Лукич перетащил к огню кору из-под полога и прилег. Хотелось плотно сомкнуть веки, но надо было крепиться. Обсыхая, он завернул рукав ру­бахи — на посинелой вспухлой руке резко выделялись четыре неровные багровые полосы по две сверху и снизу. «Беззубый медведь-то, старый. Иначе был бы конец». Были еще ссадины, синяки, царапины, но не они беспокоили. Худо было, что грудь горела. Старик подумал, что сердце в испуге и от перенапряжения на­дорвалось. «Это хуже — сердце-то. Полежать надо. Как же все это некстати», — разговаривал сам с собою Лу­кич. 

Почувствовав себя немного лучше, он привстал, крях­тя и постанывая, и с кругами и туманом в глазах, опи­раясь о палку, заковылял с котелком к ключу. Потом, хваля себя за предусмотрительность, подбросил в ко­стер дров из наготовленного запаса, повесил над бод­рящим огнем котелок. А когда слабость снова навали­лась, Лукич принес пакет с корнями, прилег на кору, развернул его, отряхнул один, Откусил и стал жевать. «Вроде бы как морковка вкусом, но жестче, — поду­мал. — Морковкин век три-четыре месяца, а этот корень, хоть и невелик, лет пятнадцать—двадцать прожил. Си­ла — в нем, а надо, чтобы в меня она перешла». И от­кусил еще немного. 

Кипяток Лукич густо настоял на лимоннике, а ког­да чай немного остыл, опустил в котелок разломленные на части два корня, которые были покрупнее. Он хорошо знал их громадно-могучую силу и теперь верил, что вы­живет, станет на ноги, окрепнет. И будет у него пять радостей: Марина, Наташа, Алена, Сережа и Планта­ция, которую он теперь воспринимал в живой одухотво­ренной плоти, такой же родной и близкой, как дочери и внуки. 

Высушив у костра полог, Лукич заново натянул его, разложил на коре все сухое, что было в котомке, до пота напился целебного настоя и погрузился не то в глубокий сон, не то в беспамятство. И мелькали в его голове, как кадры в кино, разные воспоминания и кар­тины прожитого.

 

1 2 3 4

Саженцы осенью

Для жителей Хабаровска или в случае самовывоза предлагаем саженцы в контейнерах.

купить саженцы летом

Саженцы лотоса Комарова

купить семена лотоса

Ягоды лимонника китайского

купить ягоды лимонника

Ягоды бархата амурского

купить ягоды бархата

Женьшень настоящий (Panax ginseng)

    В доказательство необыкновенной целебной силы женьшеня и его популярности у населения стран Дальнего Востока и АТР В.К. Арсеньев в начале прошлого века писал: "И в самом деле, трудно допустить, чтобы все корейцы и китайцы численностью около пятисот миллионов, заблуждались".

Женьшень в горшочкеЖеньшень в горшочке

 

Ягода женьшеняЯгода женьшеня

 

Женьшень с желтыми ягодамиЖелтоплодный женьшень

 

Семена женьшеняСемена женьшеня

 

Рассада женьшеня

Рассада женьшеня


Женьшень на грядке Женьшень на грядке

Корень женьшеняКорень женьшеня

 

Настойка женьшеняНастойка женьшеня

Яндекс.Метрика